До событий 2020 года Сергей (имя изменено в целях безопасности) работал в строительной сфере и не имел активной политической позиции. Все изменилось после жестких задержаний в Минске. Мужчину осудили на пять лет по 130-й статье, а в неволе он подвергся жестоким избиениям и пыткам электрошокером, изоляции с ковидом и давлению уголовников в колонии. Правозащитный центр «Вясна» поговорил с бывшим политзаключенным, который полностью отбыл срок и недавно покинул Беларусь.
«До 18 лет русского языка почти не знал». Жизнь до задержания
Герой этой истории вырос в беларусскоязычной среде. Как он сам признается, до совершеннолетия он практически не пользовался русским языком. Этот языковой фундамент позже поможет ему в неволе сохранить свою идентичность, несмотря на тотальную цензуру и запреты:
«Я до 18 лет русского языка почти не знал, только так, чуточку, школьный курс. Во-первых, учился в беларусскоязычной школе. Во-вторых, у меня мама преподавательница беларусского языка и литературы, поэтому в доме все разговоры, вся жизнь была только по-беларусски. Уже в восемнадцать лет, когда пошел работать после окончания школы, был вынужден выучить русский, потому что основная часть людей делала вид, что меня не понимают. Это же быстро: когда говоришь, что не понимаешь беларуса, все понимают. Поэтому всю жизнь я разговаривал в основном на родном языке».
До начала протестов мужчина занимался установкой автоматики для строительных объектов. Активного участия в политической жизни он не принимал, хотя всегда поддерживал тех, кто был против власти. После выборов начал ходить на митинги и помогал волонтерам у изолятора в Жодино. Поводом же для его собственного задержания стал переданный в интернет-ресурсы факт о семье одного из высокопоставленных силовиков. Мужчину обвинили по статье о «разжигании иной социальной вражды» (ст. 130 УК).
Сергея задержали утром зимой 2021 года, когда он вышел чистить машину от первого сильного снега. Силовики в штатском действовали максимально жестко и использовали спецсредства, предназначенные для животных, рассказывает собеседник:
«Подъехал черный бус. Подлетели сразу шесть человек в масках, по двое схватили за каждую руку. Проверили телефон, говорят: „Да, это он“. Меня забросили в машину и сразу начали избивать. Сначала только руками, били в основном по ногам и по туловищу. По рации им задавали вопросы, ждать ли дальше моих подельников. Они начали объяснять, по какому поводу меня взяли, и добавили, что сейчас пойдут к жене. Я начал реветь: „Не трогайте жену! Что вы делаете?!“ После этих слов они начали меня активно избивать, пока я не потерял сознание».
Избивали электроошейником на длинной палке
Избиение продолжилось у городского водохранилища. Когда мужчина пришел в себя, его поливали водой, называли предателем и требовали назвать имена сообщников. Для допроса использовали нетипичное устройство:
«Они приволокли электрошокер в виде ошейника на длинной палке. Он был похож на вилки, которыми в деревне ставят чугуны в печь. Концы его разъединялись, получался полукруг. Они набрасывали его на шею и сзади соединяли. Начали током фигачить: „Кто твои подельники? За сколько денег сливал данные?“ Раз тридцать или сорок они лупили меня этим электрошокером, я периодически терял сознание. Это было ужасно позорно, так как орудие, скорее всего, предназначалось для удерживания животных».
В здании ГУБОПиКа от задержанного требовали признаний на камеру и интересовались планом «Перамога». При этом юридическое оформление документов происходило с полным игнорированием закона и временных рамок:
«Завели в кабинет, поставили на колени перед омоновским пластиковым щитом: „В сторону смотреть в щит, стой“. „Покаянное“ видео писали не один час. Они требовали говорить определенными клише, а в том состоянии это было трудно. Останавливали кадр и угрожали снова принести ошейник. Еще прицепились к плану „Перамога“. Я действительно когда-то проходил по ссылке, но вопросы там мне показались странными, и я не помнил, дошел ли до конца. В итоге мне составили протокол об административном правонарушении якобы в 15 или 16 часов. Меня задержали утром в доме. Это был просто цирк».
«Не твое дело, не лезь». Ковид на Окрестина
После допросов Сергея бросили в изолятор на Окрестина. Камеры были переполнены, люди спали на полу, плотно друг к другу, и страдали от клопов. Вскоре все задержанные в камере заболели коронавирусом. Вместо медицинской помощи больного поместили в полную изоляцию.
«Окрестина это буквально ужас. Забросили в шестиместную камеру, нас было от 15 до 20 человек, все спали на полу. Клопы и вот эти существа, которые жрут тебя — блохи, вши. Ни туалетной бумаги, ни мыла. Теплую одежду забрали, поэтому мы умывальник тряпочками забивали, наливали горячей воды, от нее шел пар и так было хотя бы чуточку теплее. Симптомы появились через три-четыре дня. Высокая температура, кашель, исчезли вкус и запах. Когда пришел следователь из Следственного комитета и увидел мое состояние, он предложил охраннику вызвать врача. Сотрудник Окрестина открытым текстом послал его: „Не твое дело, не лезь“».
Сергея пытались перевести на Володарку, но СИЗО отказалось его принимать. Вместо госпитализации мужчину просто забросили в одиночку и перестали кормить.
«Меня вернули на Окрестина в отдельную камеру. Дальше я мог только лежать. Сколько прошло времени, не знаю. Ничего не давали из лекарств. Один раз кто-то открыл кормушку и бросил целую буханку хлеба. Она так на полу и валялась».
«Двери по периметру заклеили клеенкой на скотч». Одиночка в Жодино
В тюрьме в Жодино, куда его позже этапировали, условия содержания приобрели сюрреалистический характер, говорит герой. Заключенный продолжал находиться в полуобморочном состоянии, без связи с внешним миром.
«Меня поместили в карцер, а все двери по периметру заклеили клеенкой на скотч. Слышу, открылась кормушка и докторка начала здороваться. А вертухай рядом говорит ей молчать и ничего мне не говорить. Измерили кислород, закрыли кормушку и снова заклеили клеенкой. Только на следующий день я выпросил у нее информацию. Она сказала, что сегодня 18 декабря и я в тюрьме номер восемь. Только 21 декабря ко мне попал адвокат, которого наняла жена. Тогда я узнал, что все это время был в официальном розыске, так как жена не могла меня найти».
«Наши силовики классные». Судебный конвейер
Судебный процесс начался летом 2022 года. По словам бывшего заключенного, заседания напоминали фарс, где игнорировались все ходатайства защиты. Статья обвинения во время следствия менялась пять раз, пока не остановилась на 130-й.
«На первом заседании судья зачитал мое ходатайство с просьбой разъяснить юридические основания моей статьи и сказал, что ответит в конце. В результате ответа никакого не было, ответом стал приговор на пять лет. Жене еще в день задержания силовики скидывали с моего номера куски видео допроса. Она сделала скриншоты. Суд заявил, что этого не может быть, так как наши силовики классные, вы все врете, а скриншоты не считаются».
Особенно абсурдным эпизодом стало назначение психолого-психиатрической экспертизы. Судья полностью проигнорировал тот факт, что подсудимый и эксперт имели давний личный конфликт, а документы были оформлены с ошибками.
«Этот эксперт когда-то был моим начальником, и мы с ним сильно ругались в 2012 или 2013 году. Я сказал об этом в суде, так как по закону он не мог проводить мою экспертизу из-за личной неприязни. Судья повернулся к адвокату и говорит: „На холеру мне об этом знать? Это было давно, поэтому не может никак учитываться“. А психологическая экспертиза вообще была выписана на имя другого человека. Экспертка признала в суде, что якобы просто ошиблась. И суд это принял. Никаким процессуальным моментам не уделялось никакого внимания».
ИК-22, «блатные» и психологическое спасение
В ноябре мужчину этапировали в исправительную колонию № 22 «Волчьи норы». Там он столкнулся с системой давления, которую администрация реализует руками уголовников, говорит герой. При этом собеседник подчеркивает, как сильно изменилась пропорция политических заключенных за время его заключения:
«В 2022 и 2023 годах осужденных по политическим статьям было от 25 до 30 процентов. А в 2026 году мы пересчитали — нас осталось от силы 12−15 процентов. В отрядах было очень тяжело находиться из-за так называемых „блатных“. Они делают вид, что якобы против администрации, а на самом деле это ее ближайшие союзники. У них была конкретная задача — максимально давить на политических, провокациями на драку или на нарушения. У меня, например, псориаз. Он виден. Они кричали: „А, бл**ь, ты нас заражать приехал! (это хроническое и незаразное аутоиммунное заболевание. — Прим. ред.)“ Могли подкинуть запрещенную вещь в тумбочку. Лишняя ложка или дополнительная пачка кофе — и тебя отправляют в ШИЗО. А люди оттуда выходят просто синего цвета и похудевшими из-за холода, потому что там не спят».
«Спаси себя». Сообщество взаимопомощи в колонии
Чтобы не попасть в изолятор и сохранить здоровье, политические заключенные группировались в неформальную сеть взаимопомощи, которая помогала новичкам не сойти с ума:
«Мы старались объяснять новым людям, что не надо становиться в позу, потому что бессмысленно, просто потеряешь здоровье. У нас сложилось такое сообщество, которое можно назвать „Спаси себя“. Когда привозят нового человека, у него отбирают максимально все. Мы помогали едой, бельем, одеждой. Обязательно психологическая поддержка. Многие из людей, которые никогда этим не занимались, начали писать стихи. И им обязательно нужно было с кем-то поделиться, поговорить о будущем. Но как только администрация замечала такую самопомощь, нас сразу разбрасывали по разным отрядам. Потому что со стороны так называемых БЧБшников никакой помощи никому быть не должно».
«Зеки находятся между молотом и наковальней». Промзона
Чтобы избежать постоянных конфликтов в отряде, герой попросился работать в промышленную зону в две смены. Условия работы там оказались крайне тяжелыми, так как промзона была еще и полем бюрократической войны между различными милицейскими структурами, рассказывает Сергей.
«Администрация зоны и администрация промышленной зоны в ИК-22 — это разные учреждения. Промзона — филиал исправительной колонии № 5 в Доманово. У них вечные войны между собой, а зеки находятся между молотом и наковальней. На промышленной зоне у тебя телогрейка должна быть синего или сине-оранжевого цвета. На жилой зоне она может быть только черного. Если ты по промзоне ходишь в черной телогрейке — составят бумагу за нарушение формы. А цветную тебе просто не выдают. Ты объясняешь сотруднику, что их нет в наличии, а ему все равно».
Техническое обеспечение и безопасность напоминали прошлый век, пока родственники политзаключенных не начали массово писать жалобы на свободе:
«Средств индивидуальной защиты почти нет. Летом требуют носить очки, которые от пота сразу запотевали. Снимешь, и сразу выпишут нарушение. Обувь с железными носами должны выдавать, потому что таскаешь тяжелые вещи, которые отбивают ноги. Но мне выдали такую обувь только в августе 2025 года. Поднялась целая волна, родные с воли писали письма в Департамент исполнения наказаний. Только тогда со скрипом что-то появилось. Но качество тех ботинок, конечно, ужасное. У меня подошва лопнула через две недели. Ботинки предназначены на год, как хочешь, так и ходи.
Нужно резать дрова. Есть бензопилы, но их забирают. Дают ручные пилы „Дружба-2“ советских времен, и мы вдвоем руками пилили огромные бревна. Зачем пилить руками, если есть бензопилы? С целью того, что зек должен страдать. А норму при этом никто не отменял».
Не меньшим испытанием был обычный поход в душ после тяжелого физического труда. Администрация принципиально не решала бытовые проблемы, создавая искусственный дефицит:
«Еще одна ужасающая вещь на промке — это душ после работы. На участке, где работает сорок человек, могло быть всего два или три крана, так называемые „соски“. На все дается максимум 40 минут. Физически просто невозможно, чтобы все помылись. Мылись под одним „соском“ по два человека, менялись сразу. За это время нужно было еще постирать грязное белье. А директор промзоны бегал и кричал: „Вы что, с ума сошли здесь свои носки стирать?! Не сметь!“ Он прилетал и выбрасывал наши вещи. Если решить эти бытовые мелочи, они считают, что зеку станет жить легче и он перестанет работать».
Беларусский язык в неволе и пропавшие стихи
Даже в таких жестких условиях политзаключенные находили способы поддерживать свою идентичность. Среди заключенных появилась даже своя шутка по поводу языковых объединений, рассказывает Сергей:
«В 2023, 2024 году любители беларусского языка периодически могли собраться в кружочек человека три, где-то засесть в закуток и чуточку поговорить. Это придавало таинственности, так как мы знали поговорку: „Один беларус — патриот, другой — партизан. Два беларуса — это партизанский отряд, а три беларуса — это партизанский отряд и предатель“. Очень вдохновлял Григорий Андреевич Костусев, который принципиально со всеми разговаривал только по-беларусски. Это замечательный человек, который спасал психику многих наших ребят. Сколько раз прилетали высшие офицеры и ревели на него: „Не сметь!“, а он все равно катал по-беларусски».
Переписка на родном языке превращалась в настоящую лотерею. Администрация часто произвольно блокировала такие письма, особенно если в них содержались стихи:
«Я пытался писать письма и свои стихи родственникам по-беларусски. Эти письма просто терялись. Они ни до родных не доходят, ни возвращаются тебе. Когда я написал обращение к цензору с просьбой объяснить причину, мне вернули конверт. На нем было написано: „Согласно пункту ПВР я не отправил это письмо“. Самая запретная книга в зоне — это Правила внутреннего распорядка. Я нахожу этот пункт, а там написано, что письма могут быть не отправлены, если есть оскорбления „или др.“. Вот этим „или др.“ они и пользуются. До жены чудом дошло только одно стихотворение».
Предложение поехать на СВО и чудесный побег
После полного отбытия срока испытания не закончились. Мужчина освободился летом 2026 года и сразу почувствовал, что система продолжает давить. От него требовали невозможного — устроиться на работу без документов, будучи в «списке террористов», говорит герой:
«На следующий день после освобождения поехал становиться на учет в РУВД. Меня пофотографировали со всех сторон, сделали 3D-модель. Сразу сказали срочно устраиваться на работу, так как пока не устроюсь, буду ежедневно ездить к ним отмечаться по полтора часа. Я спрашиваю, как это сделать, если моя трудовая книжка и военный билет исчезли на собственном суде. В военкомате мне заявили, что сейчас составят протокол и назначат штраф за утерянный билет. А инспектор по надзору добавил: „Если назначат штраф, то мы тебя еще посадим на „сутки““».
На следующее утро инспектор РУВД повез мужчину и других освобожденных на ярмарку вакансий:
«Меня подводят к сотруднице предприятия из Шабанов. Я сразу говорю, что меня невозможно устроить, так как я в государственных „списках террористов“ и не могу даже открыть счет в банке. Мой инспектор предлагает: „А может, вы будете платить ему наличными?“ Женщина возмутилась: „Вы понимаете, что предлагаете? Мы ему заплатим наличными, а послезавтра вы придете и арестуете нас за финансирование терроризма“».
Выйдя из кабинета, инспектор предложил бывшему политзаключенному очень странный способ решения всех его проблем с трудоустройством:
«Он говорит: „Смотри, тогда у тебя остается только один вариант. Надо ехать на СВО (так официальные власти в Беларуси и России называют войну в Украине). Вот у нас уже трое поехало таких, как ты, политических, которые в „списках террористов“. Правда, только один вернулся, но привез с собой 40 тысяч долларов. Понимаешь, какие богатства там?“
Я ему отвечаю, что это наемничество, уголовная статья. А он уверяет: „Ты же понимаешь, что у нас все рассматривается приватно. Если ты поедешь на ту сторону, я уверен, что все будет рассмотрено и тебя не привлекут к уголовной ответственности. Здесь собираются специальные комиссии, поэтому подумай“».
Понимая, что дальше будут только обыски и давление, мужчина решил немедленно бежать из страны. Ему удалось воспользоваться бюрократическим сбоем в системе МВД:
«Когда я освобождался, подписал бумагу, что запрет на выезд снят. В РОВД инспектор говорит: „Я вот сейчас в эту секунду тебе ставлю запрет!“ Но их там четыре инспектора, и у них почти 400 поднадзорных. Они не успевают даже сделать бумажную работу. Скорее всего, они просто не успели ее включить в базу, чтобы я уехал и снял с них вопросы. Я проверял 24-го, 25-го, 26-го числа, но запрета не было. Я собрал рюкзак с майками и носками и уехал».
Жизнь в Польше и принципиальный отказ от русского языка
Сегодня Сергей находится в безопасности и ждет получения документов на международную защиту. Он живет в шелтере, где ему помогают пройти адаптацию после неволи. Особое внимание он уделяет изучению местного языка, полностью отказавшись от русского:
«Я изучаю польский язык. Во-первых, он красивый и логичный, мне нравится. Во-вторых, поляки не знают английского. А русский, честно говорю, я не хочу пользоваться русским языком. Я им пользуюсь только если уж все, острая необходимость. Мне очень повезло с людьми в шелтере. Меня везде водят, показывают правила, законы, помогают социализироваться. А самое невероятное — это встречать здесь тех, с кем сидел. Обнялись, и просто счастливы, что на свободе».